Серые дома-панельки, цветные лампы из окна,
Летит снежинка, дует ветер, в городе царит зима,
Плащи гуляют, ветер дует, невольно шарфик на глаза,
Ты натянул. Перчатки тоже. В цвет ночи весь. Ты безоружен,
Перед угрозой зимней стужи, что пробирает до костей,
Шагнул вперед, подъезд захлопнул и дышишь ровно, так теплей.
Рука твоя в карман скользнула, схватила кислый леденец,
- Последний в пачке, — промелькнуло, — ну это ладно, не конец.
На светофоре смотришь вверх, ты видишь там трамвайный провод,
Урчит живот на всю округу, родное чувство этот...
Голод.
Кругом все тускло, смысла нет, роддом как принтер
Без чернил. Прирост людей не вверх, а вниз
Летит
и это не предел.
На улицах нет ни души, все дети в школах. Мужики
Ломают спину на заводах, и длится смена уж три дня.
Но есть довольные здесь люди, их человека три, не бóлей,
Их все устраивает. Горячий кофе по утрам,
С душистой пенкой, латте-артом, да еще сверху круассан.
Им хорошо, они счастливцы, а ты бродяга бледнолицый,
Идешь в свой ВУЗ к четвертой паре, и новый стих в уме крапаешь:
«Серые дома-панельки, цветные лампы из окна,
Летит снежинка, дует ветер, в городе царит зима».
Плащи гуляют, ветер дует, и голод зверствует внутри,
Страшнее холода снаружи, та пустота, что есть внутри,
Так что бедняга, дуй на пары, и слюни лучше подотри,
И леденец в кармане кислый, ты до обеда придержи.

Двинулись в путь караваны пыли,
Со свистом взвиваясь и падая вниз.
Никто не узнает, как мы с вами жили,
Как бились мечты, словно дождь о карниз.
Возможно, о нас напишут былины,
Но правды не будет в них никогда.
Станут морями сухие долины,
Не скажут людям про наши года.
Нас просто пропустят, мы словно пробел
В известной книге Толстого.
Неважно, сколько мы сделали дел,
О нас не напишут ни слова.
Да что говорить, если даже сейчас
Люди не знают друг друга.
Если я напишу анонимный рассказ,
Узнает об этом округа?
А я напишу, не скажу никому,
Прочту и не выроню слова.
Запрусь и буду сидеть на дому
В течение целого года.
Жизнь за окнами будет кипеть,
Люди бояться, рыдать и седеть.
А я буду там, где будет свобода,
Там, где о нас напишут хоть слово.